Виктория Беломлинская. О Галиче.

622 (2008)

 

Рисунок Михаила Беломлинского

Меж этих вялотекущих дней ранним утром раздался звонок, и незнакомый мужской голос сказал,  что звонит из гостиничного номера Александра Аркадьевича Галича по его просьбе. Он серьезно болен, очевидно, у него воспаление легких. На мое счастье дома оказался Миша – он только что переболел гриппом, но еще не выходил из дома, поэтому отпустил меня, взяв на себя все домашние дела.
На далеком Московском проспекте, в неуютном, похожем на опрокинутый шкаф, номере гостиницы “Москва”, Саша то выныривал из забытья, то вновь в него погружался. Молодой человек, один из армии бессмысленных визитеров всех заезжих знаменитостей, какими-то только им ведомыми путями узнающих, когда, где и в каком номере остановился их кумир, на сей раз попал “как кур в ощип”, но надо отдать ему должное – не бросил Галича в беде, увидев, что его лихорадит, выпросил у дежурной термометр.
Когда столбик ртути подобрался к сорока, вызвал неотложку. Сашу хотели увезти в больницу, но он умолял этого не делать, подождать до утра, и, несмотря на крики дежурной, молодой человек остался с больным.
Врач неотложки сделал укол и высказал предположение, что это воспаление легких.
 
Оставшись с Сашей одна, я все-таки узнала у него, как и с чего все началось. Оказалось, что едва поселившись в этом номере, он почувствовал боли в суставах – “ну, знаешь, это привычные ревмокардические боли, я вызвал неотложку и уговорил врача, он не хотел, но я уговорил сделать мне болеутоляющее” – вот тут бы мне насторожиться и вспомнить странные Сашины рассказы – но не вспомнила, не вспомнила и тогда, когда Саша сказал, что укол врач сделал очень плохо, теперь рука болит ужасно, там затвердение и вчерашний врач неотложки велел держать грелку, но грелки нет. Я пошла к дежурной выпрашивать грелку, и она голосом бывалой надзирательницы объявила мне, что больному в гостинице находиться нельзя, если я не заберу его, она вызовет “скорую” и отправит его в больницу.

Саша умолял меня о двух вещах: не звонить в Москву, не сообщать жене о его болезни и не отдавать его в больницу. Значит надо было его забрать к себе. Мой дом на далекой ленинградской окраине, с его чистенькой бедностью обстановки и шумной жизнью за стеной родителей и ребенка, не казался мне подходящим прибежищем для Александра Аркадьевича, но делать было нечего, и я позвонила Мише. Он сказал, что вызовет такси и приедет за нами. Но то ли он не сразу вызвал, то ли такси долго не шло, его все не было и не было. Саша бредил, что-то невнятное бормотал, внезапно садился на кровати и, размахивая одной рукой, - вторая, видно, здорово болела – уверял кого-то не видимого мне, что “все это абсурд, ерунда, с этим невозможно...” и, не договорив, падал на подушки. Потом я помогла ему дойти до уборной, потом он уснул, и я решила сбегать в аптеку за жаропонижающим.

Вернувшись, я застала в вестибюле Мишу. Он отпустил такси, но здесь, на Московском, такси поймать не проблема, тем более что собрать Сашу и свести его вниз не представлялось мне делом быстрым. Каково же было мое изумление, когда открылась дверь вызванного нами лифта и из него прямо на нас вышел Саша в пальто, одетом на пижаму, поддерживаемый высокой пожилой дамой. Слабо улыбнувшись, он сказал: “Вот, меня забирают...”
 
- Раиса Львовна Берг, - энергично представилась дама и тут же распорядилась. – Идите за такси, - сказала она Мише. – А вы держите, - она сунула мне в руки Сашин чемодан. – Вы поедете с нами, вас ведь Вика зовут? Вот и прекрасно: ваш муж может ехать домой, а вы поедете с нами, вам нужно будет завтра в восемь часов быть у меня, я должна буду уйти, у меня лекция. По дороге вы зайдете на рынок, купите для Александра Аркадьевича цыпленка.
 
То, что Саша был здесь внизу, сам своими ногами спустился, – уже казалось мне невероятным, то, что эта женщина появилась в его номере за те пятнадцать минут, что я бегала в аптеку, и успела поставить его на ноги, одеть в пальто, собрать его чемодан и теперь так решительно знает, кому куда и что – все было невероятно, у меня у самой что-то поплыло в голове, но вместе с тем от ее решительности стало легче на душе – с меня и Миши был снят груз ответственности, и мы радостно подчинились всему – Миша поехал домой, я с Сашей к Раисе Львовне – просто для того, чтобы лучше запомнить адрес и завтра не плутать.
 
Теперь я не помню точно, где она жила, но все – и район, и дом, и этот ход с черной лестницы, и сама квартира Раисы Львовны – было сплошной достоевщиной. Квартира деленная, еще по дороге Раиса Львовна успела рассказать мне о нескончаемой распре с соседями из-за того, что она захватила себе выход на черную лестницу и тем самым создала иллюзию отдельной квартиры, хотя сортир и ванная остались в ее коммунальной части. То, что прежде было огромной и бесполезной прихожей, благодаря поставленным в ряд массивным шкафам и буфету и еще каким-то выгородкам, стало кухней, столовой, еще двумя крошечными комнатками, двери которых выходили в столовую, и коридором, ведущим в коммунальную часть квартиры.  Из него можно было пройти в еще одну принадлежащую Раисе Львовне отдельную комнату. В нее и водворили Александра Аркадьевича.
 
Она являла собой заброшенный филиал ботанического сада – длинная, узкая, с одним окном в торце, вся сплошь заставленная разнокалиберными горшками с растениями, большинству которых я не знаю названий, но первое, что бросалось в глаза, – это густой слой пыли на каждом листе, так что зеленого тут не было ничего – все сплошь серое. Каждая плоскость в этой комнате была покрыта густым слоем пыли. 
 
Пока Раиса Львовна стелила бывший кожаный диван – сразу справа от двери, я с ее согласия старалась что-то сделать с полом: возила по нему шваброй с мокрой тряпкой. Раиса Львовна извлекла откуда-то подушки, двумя из них заткнула яму в диване, поискала, но не нашла белья и бодро застелила диван своим старым халатом, третью подушку обернула ночной рубашкой, положила ее в изголовье дивана, кинула вместо одеяла на это скорбное ложе какую-то ветошь и велела Саше ложиться. А ему уже было все равно, лишь бы лечь, только сумел ответить на вопрос Раисы Львовны, что бы он хотел на завтрак.
- Если можно - кефира. Только ради Бога не беспокойтесь, если его не будет, - и провалился не то в сон, не то в забытье.

- Нет, ты подумай, - поражался он на следующее утро, когда я принесла ему кефир, - я был уверен, что это невозможно! Я всегда прошу домашних купить мне кефир, а они всегда говорят мне, что его в магазине не было!

Я не знала, что ему на это ответить, все, что я могла бы ему сказать, было бы “грубым реализмом жизни”.
Раиса Львовна еще некоторое время металась в сборах по квартире, давая мне на ходу разные наставления, но перед тем, как покинуть дом, поразила меня явлением совершенно беспримерной хозяйственности.
 
Вообще кто-то когда-то потом сказал мне, что она была влюблена в Александра Аркадьевича. И это могло бы выглядеть диковато – прямая, подвижная, но крайне неухоженная женщина, лицо в морщинах, седые волосы собраны на макушке в кичку, на ногах какая-то старушечья обувка – ничто в ее облике не могло бы навести вас на мысль, что ей свойственны некие романтические настроения. Даже мысль о том, что у нее есть две взрослые дочери, не слишком с ней увязывалась. Но, наблюдая ее, довольно скоро можно было уловить у нее одну незаурядную черту – это способность чрезвычайно здраво концентрировать и направлять свою энергию на решение проблем, достойных внимания, и совершенно изолировать при этом проблемы, с ее точки зрения, недостойные каких-либо усилий. Я думаю, у нее, дочки академика, это свойство могло быть врожденным, но могло быть и благоприобретенным в детстве, благодаря жизни с прислугой, избавленности от всех неприятностей быта. Но как бы там ни было, она обладала естественной способностью отделять важное от пустяков: научная работа, защита двух диссертаций, профессорство – разумеется, это достойно усилий; грязь, пыль, тряпки, духи-помады – разумеется, никаких; достойными внимания могли быть книги, личности, знания, но не быт. Поэтому огромные банки с засоленной зеленью – в одной укроп, в другой - сельдерей и в третьей - петрушка, – извлеченные из холодильника, в котором, как потом выяснилось, больше ничего не было, сильно поразили мое воображение.
 
- Если у вас в доме больной, - сказала мне Раиса Львовна, - запомните, вам достаточно сварить бульон только из сельдерея, и человек получит все необходимое для восстановления сил.
И я запомнила.
 
Раиса Львовна ушла, я разделала на кухне цыпленка и уже было собралась воспользоваться ее советом, как раздался звонок в дверь и в квартиру, как шаровая молния, влетел знакомый мне врач-психиатр по имени Миша. Мы бывали у него во время приездов Саши в Ленинград, в его квартире, расположенной прямо над рестораном «Кавказский» на Невском, Саша при полном сборе гостей опробовал на публике каждую новую песню и очень ценил эту возможность. Миша был хранителем огромной магнитофонной коллекции песен Галича. Но, как многие врачи-психиатры,он был человеком не вполне нормальным. Влетел, растолкал Сашу и тут же стал рыться в своем потертом, набитом всякой всячиной портфеле. Вытащил какой-то заплесневелый батон, потом какие-то гаечные ключи, а потом завернутые в тряпицу ампулу и шприц.
 
Я говорю ему:
- Что вы собираетесь делать?
- Инъекцию! – отвечает. – И не беспокойтесь, я знаю, что делаю, я врач!
- Я, - говорю, - беспокоюсь, потому что у вас грязь под ногтями, вы должны вымыть руки.
- Глупости, - отвечает, - эта грязь органическая, безвредная, я просто возился с автомобилем.
Но я все-таки заставила его вымыть руки, однако мне не удалось подобрать ампулу – он завернул ее в тряпку после инъекции, и я так и не узнала, что он колол Саше. Но Саша заметно приободрился. И кстати. Потому что не успел Миша так же стремительно, как влетел, вылететь из квартиры, как вновь раздался звонок.
 
- Вика, откройте, - раздался голос Раисы Львовны. – Я забыла ключи. 
Я открыла и увидела Раису Львовну с огромным букетом в руках, а за ее спиной толпу молодых людей.
- Это мои студенты, - спокойно и просто объяснила Раиса Львовна, - мы решили сегодня прервать лекцию и все вместе навестить Александра Аркадьевича. Эти цветы мне подарили ребята, поставьте их в вазу.
 
Неужели они подарили ей цветы за то, что она овладела полутрупом Александра Аркадьевича? И куда же они валят такой толпой?
Я чувствовала себя сварливой, злобной домработницей при вальяжных, богемных господах, это ощущение тем более усилилось, что в то время, как вся толпа повалила глазеть на Галича, внезапно раскрылась небольшая дверца в стене столовой, из нее появилась тонкая заспанная длинноволосая красавица в полупрозрачной сорочке до колен. Взглянув на меня совершенно невидящим, как на привычную мебель, взглядом прекрасных глаз, она прошла в коммунальный коридор, вероятно, в уборную, а из дверцы следом за ней появился «Иван Царевич» – тоже заспанный, тоже тоненький, высокий и прекрасный. И так же, не сочтя меня за предмет одушевленный, отправился вслед за принцессой.
 
Вернулись они вдвоем, уже когда студенты посовестливее повыкатились из комнаты Галича, и что меня утешило – принц и принцесса и по ним скользнули невидящим взглядом. Дверца в чертог закрылась за ними – и как не бывало их. Только Раиса Львовна сказала:
- Это Лизка, моя младшая, и любовник ее. Он из балетных.
 
Потом, когда все кончилось благополучно, вся эта фантасмагория с цветами, студентами и парящей над жизнью Раисой Львовной стала казаться мне смешной, но тогда все выглядело настоящим кошмаром, и перед тем, как уйти, я твердым голосом объявила, что сегодня же позвоню в Москву и вызову жену Александра Аркадьевича.
 
- Не делайте этого, - сказала Раиса Львовна. – Вы ее не знаете: это ужасная женщина. Я не хочу ее видеть.
После некоторого препирательства она согласилась:
- Только вы не звоните. Я сама. Но вы увидите, что из этого выйдет...
 
А вышло вот что.
Ангелина Николаевна выехала из Москвы в тот же вечер. Но зная, что винные магазины открываются не раньше одиннадцати, а поезд прибывает в семь с чем-то – это с одной стороны, а с другой – не зная, есть ли винный магазин вблизи дома Раисы Львовны, да и вообще не желая бегать за каждой бутылкой, она запаслась на первое время перед посадкой на поезд. И появилась в квартире Раисы Львовны с сумкой, загруженной шестью бутылками портвейна, одна из которых была, впрочем, уже почата. Эту бутылку ей удалось допить, а вот остальные Раиса Львовна спрятала. Вот такие у них вышли «москва-петушки» еще до моего появления. 
 
Раиса меня встретила одной ногой уже за порогом, вся на взводе, не дав мне войти в квартиру, прошипела:
- Подумайте, эта алкоголичка явилась к больному мужу с шестью бутылками портвейна! Я ей сказала: у меня не распивочная! Черта она их найдет! – уже с низу лестницы крикнула она и со страшной силой хлопнула дверью.
 
- Вы должны мне помочь! – едва познакомившись со мной, сказала Ангелина Николаевна. – Как вы думаете, куда эта старая ведьма могла спрятать мое вино?
 
Говорят, она когда-то была очень красива. Саша рассказывал, что за худобу и красоту у нее было прозвище «фанера милосская».  Теперь это была не слишком толстая, но далеко не худая женщина. В ее лице да и во всей манере держаться было очень заметно то, что когда-то, вероятно, было значительностью, а теперь стало типичной для пьющих людей фанаберией – пустой, уже ничем не оправданной претензией.
 
- Вот деньги, детка, - сказала она, порывшись в сумке. – Не знаю, сколько я вам должна, возьмите сами...
- За что?
- Ну, Раиса сказала мне, что вы покупаете для Саши ну этих, куриц...
- Я покупаю то, что хочу, и на свои деньги.
- Не спорьте со мной. Со мной, детка, опасно спорить, я женщина полуинтеллигентная...
 
Я хотела было сказать ей понравившуюся мне фразу из трамвайной перебранки: «А я такая же хамка, как все равно не вы», но удержалась. Потому что как раз в этот момент полезла в шкаф за кастрюлей и в ней нашла бутылку. Разговор о деньгах был благополучно забыт.
 
Ангелина Николаевна едва успела осушить стакан, как в дверь позвонили. Это был врач, которого я очень ждала. Еще в первый вечер, вернувшись от Раисы Львовны, я позвонила Киму Рыжову. Добрый, милый человек Ким страдал хроническим неизлечимым недугом и должен был знать всех приличных врачей в городе. Он сказал, что у него есть замечательный диагност, правда, раньше он был не менее великолепным хирургом, но пристрастился к морфию и был вынужден перейти в “скорую помощь”. Но диагност великолепный. Ким сам с ним созвонился, и Валерий Павлович – так его звали – обещал приехать к Галичу по окончании своего суточного дежурства на “скорой”. 
 
Он вошел в квартиру с чемоданчиком, с которым врачи неотложки обычно приходят к больным, симпатичный, бодрый, несмотря на свое суточное дежурство, даже несколько слишком бодрый, без лишних разговоров, которые пыталась завести Ангелина, прошел к больному и, несмотря на то, что Саша был в абсолютном забытьи, очень ловко осмотрел его, выслушал и сказал, что никакого воспаления легких пока, слава Богу, нет. Но, размотав компресс, который я все время ставила на Сашину руку, посмотрел на лиловое, горячее, расползшееся до самого плеча затвердение, поставил диагноз:
- Это заражение крови. Руку надо вскрыть немедленно.
- Доктор! Вы можете это сделать?! Умоляю вас: спасите его!
- Могу! – бодро откликнулся на мольбу Ангелины Николаевны Валерий Павлович и тут же, достав из своего чемоданчика вафельное полотенчико, стал раскладывать на нем какие-то жуткие блестящие штучки.
 
В это мгновение я как будто откуда-то сверху увидела эту засыпанную пылью комнату, грязное, никогда не мытое окно, эту жалкую койку, застеленную тряпьем, Сашу, откинувшегося на подушку и не способного ни услышать, ни понять, о чем говорят между собой его не слишком трезвая жена и этот слишком решительный доктор. И мне стало страшно.
 
- Нет, - сказала я и встала между диваном и Валерием Павловичем, - здесь оперировать нельзя. Здесь полная антисанитария, - мне казалось, что я очень профессионально аргументирую свое возражение.
 
- Не суйтесь! Это не ваше дело! Я столько раз спасала Сашу, его бы давно в живых не было, если бы не я! А вы кто такая?! – двинулась на меня Ангелина Николаевна. – Убирайтесь отсюда!
 
И мы стали с ней драться.
Никогда ни до, ни после в своей жизни я ни с кем не дралась. А драка двух женщин – это вообще какой-то последний позор. Но мы дрались!
 
Она пихала меня и впивалась в меня когтями, я пихала ее и тоже впивалась в нее когтями, в какой-то момент мы обхватили друг друга и уже могли пустить в ход зубы, но тут из-за спины Ангелины Николаевны я увидела, что Валерий Павлович медленно, как при съемке рапидом, сгреб со стула инструменты и не сел, а упал на него, бессильно свесив руки вдоль туловища, головой склонившись до самых колен.
 
- Что с вами? – кажется, мы с Ангелиной одновременно выкрикнули и услышали едва внятное бормотание:
- Я устал. Я страшно хочу спать... Я должен уйти...
 
Похоже было, что из него внезапно вышел весь воздух. Пришлось помочь ему закрыть чемоданчик, одеться, и на ватных подгибающихся ногах он едва доплелся до двери.
- Доктор! Вы должны спасти моего мужа! – заламывая руки, заклинала уже хватившая еще стаканчик Ангелина Николаевна. – Обещайте мне, что вы вернетесь!
- Я вернусь, высплюсь и вернусь, - бормотал Валерий Павлович.
 
Я понимала, что его появление целиком лежит на моей совести и, наверное, поэтому легко помирилась с Ангелиной Николаевной. Даже перед уходом помогла ей найти еще бутылку. И спокойно выслушала уже в дверях очередной ее монолог на тему «я столько раз спасала Сашу». Примечательна в нем была только одна фраза:
- Он вошел, и я сразу почувствовала в нем родную душу и поняла: мы с ним спасем Сашу!
 
Но Сашу пришлось спасать другим врачам: на утро следующего дня в квартире Раисы Львовны состоялся консилиум – врачи из  Первого медицинского института, четыре человека дружно подтвердили диагноз, поставленный Валерием Павловичем. Тут же был вызван транспорт, и Сашу увезли в больницу.
 
Дней через пять Ангелина Николаевна позвонила мне домой, пригласила навестить Сашу, заметив при этом, что никого к нему не пускает, только для меня делает исключение.
 
Саша лежал в отдельной палате, тут же стояла раскладушка, на которой спала неотлучно при нем состоявшая Ангелина Николаевна. Обвешанный всеми этими больничными трубочками, Саша был уже вполне бодр, так мило улыбался, с восторженным изумлением сообщил, что из него выкачали пять литров гноя.
 
Я пробыла у него минут десять, не больше, потому что выяснилось, что уже пришел другой визитер – я думаю, Ангелина и ему сообщила заговорщицким голосом, что только для него делает исключение...
 
Виктория Беломлинская
Автор: Виктория Беломлинская

Оставьте комментарий по теме

Ваше имя: Комментарий: *

By submitting this comment, you agree to the following terms

Комментарии

Is it true story?

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
Бред сивой кобылы!!!

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
Просто необыкновенно.Спасибо большое,давно не получала такое удовольствие от чтения.

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *